Мы взяли два кофе, сели на скамейке в парке. Я капучино, подруга - латэ. Сквозь листву пробиралось осеннее солнышко. Дни были неестественно теплые, ночи – напротив, слишком холодные. Все, как и предполагалось мной 10 лет назад. О быте мы никогда не разговаривали. Я не любила болтать о таком. Да и, спасибо подруге, она о таком особо не заморачивалась. Болтали мы о ненужных вещах, используя такие слова как сублимация, трансцендентность и т.д. Сегодня мы говорили о любви.
- Ну вот что такое любовь? - спросила подруга, и по-моему, даже не у меня, - Раньше я думала, что любовь - это буря, страсть, это желание видеть любимого, вдыхать его запах, прикасаться. А сейчас я думаю, что любовь - это тишина... Штиль.
На этом слове меня слегка качнуло, как на лодке. И я решила, что, наверное, повзрослела - теперь у меня, наконец-то, непереносимость лактозы.
- Это уверенность в своем мужчине, - продолжала она, - В завтрашнем дне… Это спокойствие. А вот для моего мужа, это какая-то жажда. Вечная потребность иметь доказательства (только что проделанные, свежие доказательства), что я его люблю.
Муж безумно ее любил. Он был кавказских кровей и жизнь его бурлила как гейзер. Много шума, страсти, суеты. Она же, напротив - была спокойна. Всегда. Даже немного меня этим раздражала.
Помню, как-то в торговом центре администрация, которая поселилась возле туалета, вела себя, мягко скажем, высокомерно. Мне это не доставляло неудобств. К тому же на столике возле туалета всегда были живые цветы, и было чисто. Однажды, в гости ко мне зашла подруга. Я провела ее помыть руки. Когда она поздоровалась с барышнями, ноги у холенных дам почему-то согнулись в коленях. Раньше я как-то не обращала внимание как реагируют на нее люди, но тут разница в поведении была слишком очевидна. Эти загорелые не по сезону дамы, с наращёнными частями тела суетились, предлагали свежие полотенца, порхали перед девушкой в серой майке-алкоголичке. Я не верила своим глазам. Они ходили на согнутых ногам, прямо перед нами. Но почему? …Потому-что в ней был штиль. Тишина внутри смерча. Она любила себя. В ней не было потребности ловить чьи-то восторженные взгляды, оправдываться, что-то доказывать. Она просто была здесь и сейчас, и этого было для нее достаточно.
Она снова повторила вопрос, на который у меня небыло ответа.
- Так что для тебя любовь?
Сначала я даже не сообразила о чем надо думать, чтобы почувствовать, «что для меня это». Я мысленно начала надевать на близких шапки… о природе, о погоде, о близости - где еще должна была быть эта любовь… В голове моей поднялся звонкий гул. Там шумел рой диких пчел. А мне так хотелось, чтобы там был штиль. И я ответила, разглядывая свои загорелые ноги:
- Любовь - это липа. Цветущая липа, с которой дикие пчелы собирают мед.
Помню с детства, в нашей семье любили загорать. Загар имел красноватый оттенок. Никакой оливковости и желтизны. Мы в шутку называли друг друга краснокожие. Не поэтому, но перечитав вдоль и поперек всего Майн Рида, я мечтала встретить своего вождя. Идти за ним на край прерии, или хотя бы край света. Так оно всегда и было - я слепо следовала за мужчиной. Меняла место жительства, профессию, увлечения, меняла все. Я растворялась... Даже жестикуляцию, движения, повадки я повторяла за мужчиной.
Я любила очень глупо, зависимо, до идиотизма. Где-то во мне было то, что не давало принять истину, словно подпольное гормональное производство своей истины, заставляющее делать нелогичные выводы, неразумные поступки. Словно все всеравно закончится, и самым подлым является проигнорировать Это.
Такая любовь была ко всему. К учебе, к искусству, к Родине. В конечном итоге это привело к потерям. Потому что никому нельзя помочь убиваясь во имя любви - ни себе ни Родине.
Надо было что-то менять, и я решила не любить. Я вдруг открыла для себя то, что не такая уж я белая и пушистая. Даже когда меня посещала отвратительная мысль, мне хотелось вскрикнуть: «Ага! Какие же вы все негодяи - тоже можете о таком думать!» Я искренне и глубоко разлюбила всех и каждого. Мне было за что, как, впрочем, всем остальным. Но я пошла еще дальше, я перестала уважать целые массы людей, целые народы. В итоге нелюбовь оказалась еще более разрушительной для меня. Она беспощадно уничтожала все, что я встречала на своем пути. Дальше менять было нечего. Я посыпалась как карточный домик. Пришлось все начинать сначала - думать говорить дышать, правда не так глубоко как раньше, но легче. Мне посчастливилось распознать и гармонизировать свою колониальную сущность. И осознать, что невежеством может являться, как идти на поводу потребностей тела, так и потребностей разума, и наконец, потребностей чувств. Но это была не приобретенная мудрость, у меня есть подозрение, что это снижение репродуктивной функции, или смирение с тем, что как в книжках - не будет.
В городском парке, в теплый осенний день, меня вдруг осенило:
Любовь - это и есть мы… проявление нашей сути. Мы любим так, как и живем, до какого уровня эволюционировали. Любовь - это наше отражение, это форма нас, наше физическое проявление.
Еще одна моя подруга любила булочки и золото. Украшения она скупала по молодости, как сорока. Потом вышла замуж, появилось много забот. Безделушки стали пылится в шкатулке. Со временем у мужа появилась какая-то пассия. И он периодически стал предлагать жене уехать куда-то. На огород поработать, родственникам помочь – и польза будет, и для фигуры не помешало бы. И до такой степени она раздражать его стала, что не проходило и дня, чтобы он не сказал ей о лишнем весе. Мол, таблетки есть разные, скоро в дверь не пролезешь. Она и послушала. Приобрела препарат, принимала полгода. Постройнела, похорошела. Да только результата, словно небыло. Раздражение мужа только увеличивалось. Она еще купила таблеток, еще полгода попила. Никто ей дурехе не подсказал, как вламывается сибутрамин в гипоталамус и разрушает центральную нервную систему, безвозвратно. В результате стойких эффект гормональных нарушений: дофамин– серотонин-систем, панические атаки, судороги, головные боли, нарушение речи, и наконец, потеря памяти.
Она очнулась в какой-то богадельне с решетками на окнах. И рассматривая свои худые ноги в казенных тапочках, очень четко осознала, как сильно проиграла. Это был проигрыш по всей ее жизни. Она вдруг поняла, что скорей всего будет развод и детей у нее отберут, она не могла обойти даже себя. Друзей у нее не осталось. Никто не хотел смотреть на ее периодические конвульсии. О работе и речи быть не могло. То есть ни денег, ни поддержки у нее небыло. Социальной защиты тоже. Это в других странах человеку с вегетативными нарушениями пожизненно выдают помощь, в нашей - ты просто недееспособный овощ. Надо было что-то предпринять, между приемами транквилизатора, и тогда она вспомнила о своих безделушках. Позвонила, попросила ребенка взять колечко со шкатулки, спрятать в булочку, и принести ей. «Только никому не говори...»
Она положила перстень на большой лаковый стол со словами: «У меня есть еще». Так потихоньку началась ее долгая реабилитация. Ей пришлось начинать все сначала – думать, говорить, дышать, правда не так глубоко как раньше. Никаких записей, естественно, о ней в том месте не осталось. Осталась только любовь к белому золоту.
Я подумала, что без молока этот кофе мог бы быть другим, точно не лучше, но другим. Мне почему-то очень захотелось домой. Где-то там, высоко в шкафчике стояла упаковка ароматного кофе привезенного моей подругой из-за границы. Вероятность того, что девочка, родившаяся в забытом богом селе, уедет с любящим мужчиной из страны в которой на зарплату можно купить 10 упаковок кофе - ровнялась нулю, но если бы вы знали, как она любила. Я больше никогда не видела такого. Как искренне она любила, как наивно, без тени сомнений, вопреки всему. Иногда мне хотелось закричать: «Так нельзя!» Но, я ошибалась... Как хорошо, что я ошибалась.
Я пришла домой почти вбежала. Открыла банку кофе вдохнула его аромат. За окном жэковские работники срезали молодые побеги. Позапрошлым летом они срезали старые липы, оставили только метровые пни. Дорожку рядом заасфальтировали. Каждой весной пни зарастают молодыми побегами, и вздымают корнями асфальт. Осенью приезжают из ЖЭКа, обрезают множество, крепких непожелтевших побегов, и стесывают вздыбившиеся корни. А весной все повторяется снова.
